Неточные совпадения
Но, однако, мне тотчас же пришел в голову опять еще
вопрос: что Софья Семеновна, прежде чем заметит, пожалуй, чего доброго, потеряет деньги; вот почему я
решился пойти сюда, вызвать ее и уведомить, что ей положили в карман сто рублей.
— Штука в том: я задал себе один раз такой
вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так
решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?
Не было суровости, вчерашней досады, она шутила и даже смеялась, отвечала на
вопросы обстоятельно, на которые бы прежде не отвечала ничего. Видно было, что она
решилась принудить себя делать, что делают другие, чего прежде не делала. Свободы, непринужденности, позволяющей все высказать, что на уме, уже не было. Куда все вдруг делось?
Обломов мучился, но молчал. Ольге поверять своих сомнений он не
решался, боясь встревожить ее, испугать, и, надо правду сказать, боялся также и за себя, боялся возмутить этот невозмутимый, безоблачный мир
вопросом такой строгой важности.
Когда у ней рождался в уме
вопрос, недоумение, она не вдруг
решалась поверить ему: он был слишком далеко впереди ее, слишком выше ее, так что самолюбие ее иногда страдало от этой недозрелости, от расстояния в их уме и летах.
По неопределенным ответам на
вопрос о том, сколько было сена на главном лугу, по поспешности старосты, разделившего сено без спросу, по всему тону мужика Левин понял, что в этом дележе сена что-то нечисто, и
решился съездить сам поверить дело.
Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было сделать один
вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог
решиться и не находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах спросить, что хотел.
Но тут Левину опять показалось, что они, подойдя к самому главному, опять отходят, и он
решился предложить профессору
вопрос.
Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. На
вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» — никто не мог дать мне удовлетворительного ответа. Я
решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился в село Н.
Вопросы-то
решаются не разумом, а волей…
Клим знал, что на эти
вопросы он мог бы ответить только словами Томилина, знакомыми Макарову. Он молчал, думая, что, если б Макаров
решился на связь с какой-либо девицей, подобной Рите, все его тревоги исчезли бы. А еще лучше, если б этот лохматый красавец отнял швейку у Дронова и перестал бы вертеться вокруг Лидии. Макаров никогда не спрашивал о ней, но Клим видел, что, рассказывая, он иногда, склонив голову на плечо, смотрит в угол потолка, прислушиваясь.
Было жалко его, но думать о нем — некогда. Количество раздражающих впечатлений быстро возрастало. Самгин видел, что молодежь становится проще, но не так, как бы он хотел. Ему казалась возмутительной поспешность, с которой студенты-первокурсники, вчерашние гимназисты, объявляли себя эсерами и эсдеками, раздражала легкость, с которой
решались ими социальные
вопросы.
В нежную минуту он
решился наконец спросить ее о Дронове; он понимал, что обязан спросить об этом, хотя и чувствовал, что чем дальше, тем более
вопрос этот теряет свою обязательность и значение. В этом скрывалось нечто смущавшее его, нечистоплотное. Когда он спросил, Рита удивленно подняла брови...
Странная мысль пришла мне в голову: мне показалось, что провидение, вторично приведшее меня к Пугачеву, подавало мне случай привести в действо мое намерение. Я
решился им воспользоваться и, не успев обдумать то, на что
решался, отвечал на
вопрос Пугачева...
Квартальные не поняли; но во взгляде градоначальника было нечто до такой степени устраняющее всякую возможность уклониться от объяснения, что они
решились отвечать, даже не понимая
вопроса.
— Довольно, Дмитрий Федорович, довольно! — настойчиво прервала госпожа Хохлакова. —
Вопрос: едете вы на прииски или нет,
решились ли вы вполне, отвечайте математически.
— Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор, — одобрил вдруг и Митя. Но далее пошла история внезапного решения Мити «устраниться» и «пропустить счастливых мимо себя». И он уже никак не мог, как давеча,
решиться вновь разоблачать свое сердце и рассказывать про «царицу души своей». Ему претило пред этими холодными, «впивающимися в него, как клопы», людьми. А потому на повторенные
вопросы заявил кратко и резко...
— К чему же тут вмешивать решение по достоинству? Этот
вопрос всего чаще
решается в сердцах людей совсем не на основании достоинств, а по другим причинам, гораздо более натуральным. А насчет права, так кто же не имеет права желать?
— Ну и
решился убить себя. Зачем было оставаться жить: это само собой в
вопрос вскакивало. Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но прискакавший с любовью после пяти лет завершить законным браком обиду. Ну и понял, что все для меня пропало… А сзади позор, и вот эта кровь, кровь Григория… Зачем же жить? Ну и пошел выкупать заложенные пистолеты, чтобы зарядить и к рассвету себе пулю в башку всадить…
Теряясь в разрешении сих
вопросов,
решаюсь их обойти безо всякого разрешения.
По этому
вопросу реального направления Марья Алексевна ждала, что Верочка даст Лопухову список своих вещей, чтобы требовать их, и твердо
решилась из золотых и других таких вещей не давать ничего, из платьев дать четыре, которые попроще, и дать несколько белья, которое побольше изношено: ничего не дать нельзя, благородное приличие не дозволяет, а Марья Алексевна всегда строго соблюдала благородное приличие.
(Очевидно, насколько сила этого аргумента связана с прочностью Логики Гегеля: центральный
вопрос о природе и содержании веры
решается справкой с параграфом о «бытии»!)
Однажды настороженный, я в несколько недель узнал все подробности о встрече моего отца с моей матерью, о том, как она
решилась оставить родительский дом, как была спрятана в русском посольстве в Касселе, у Сенатора, и в мужском платье переехала границу; все это я узнал, ни разу не сделав никому ни одного
вопроса.
Вопрос этот не
решается ясностью мысли, которая у меня довольно большая.
Для Достоевского
вопрос этот
решается свободой, как основой мира, и Христом, т. е. принятием на себя страданий мира самим Богом.
Хиония Алексеевна не выходила от Веревкиных, где
решался капитальный
вопрос о костюме Аллы.
В исповеди Привалова чего-то недоставало, чувствовался заметный пробел, — Надежда Васильевна это понимала, но не
решалась поставить
вопрос прямо. У Привалова уже вертелось на языке роковое признание в своей погибшей, никому не известной любви, но он преодолел себя и удержался.
А их не мешало бы считать хотя бы раз в 5-10 лет, иначе важный
вопрос о влиянии ссыльной колонии на их численный состав долго еще будет открытым и
решаться произвольно.
Только уж после хозяйственного экзамена, когда оба чувствуют, что дело кончено, она
решается задать
вопрос...
Девицы хоть и негодовали отчасти про себя на слишком уже сильный испуг и такое явное бегство мамаши, но в первое время сумятицы беспокоить ее
вопросами не
решались.
Но если Ганя и в самом деле ждал целого рода нетерпеливых
вопросов, невольных сообщений, дружеских излияний, то он, конечно, очень ошибся. Во все двадцать минут его посещения князь был даже очень задумчив, почти рассеян. Ожидаемых
вопросов, или, лучше сказать, одного главного
вопроса, которого ждал Ганя, быть не могло. Тогда и Ганя
решился говорить с большою выдержкой. Он, не умолкая, рассказывал все двадцать минут, смеялся, вел самую легкую, милую и быструю болтовню, но до главного не коснулся.
Но ведь тут интересен и другой
вопрос: насколько должен был быть силен страх матери перед вскрытием, если для избежания его она
решилась поставить на карту даже жизнь своего ребенка!
Вот единственно правильная постановка
вопроса для антививисекциониста: может ли наука обойтись без живосечений или нет, — но животные мучаются, и этим все
решается.
Я ограничусь при этом одною лишь областью венерических болезней; несмотря на щекотливость предмета, мне приходится остановиться именно на этой области, потому что она особенно богата такого рода фактами: дело в том, что венерические болезни составляют специальный удел людей и ни одна из них не прививается животным; поэтому многие
вопросы, которые в других отраслях медицины
решаются животными прививками, в венерологии могут быть решены только прививкою людям.
Он прошелся по комнате, потом опять сел и закачался, смеясь, а я, ободренный этим,
решился еще на один
вопрос...
— Запомню, Вениамин Васильевич, — ответил я с волнением и затем, по внезапному побуждению, поднял на него глаза, но не
решился высказать вставший в уме
вопрос. Он, вероятно, понял, потянулся в кресле и быстро встал на ноги.
— Что князь Николай Иванович? — спросил я вдруг, как бы потеряв рассудок. Дело в том, что я спросил решительно, чтобы перебить тему, и вновь, нечаянно, сделал самый капитальный
вопрос, сам как сумасшедший возвращаясь опять в тот мир, из которого с такою судорогой только что
решился бежать.
Так как я
решился молчать, то сделал ему, со всею сухостью, лишь два-три самых кратких
вопроса; он ответил на них ясно и точно, но совершенно без лишних слов и, что всего лучше, без лишних чувств.
И тогда, ежели уже действительно сложные политические
вопросы, между разумными представителями разумных созданий, должны
решаться дракой, пускай бы подрались эти два солдата — один бы осаждал город, другой бы защищал его.
А
вопрос, нерешенный дипломатами, еще меньше
решается порохом и кровью.
Если бы был доказан социальный генезис различения между добром и злом, то этим нисколько не
решался бы и даже не затрагивался бы
вопрос об этической оценке.
Но конкретный и мучительный
вопрос об отношении к войне этим не
решается.
Но многие основные
вопросы жизни
решаются в Евангелии не прямо, а прикровенно.
А это значит, что этически должна быть сохранена духовная аристократия, как бы радикально ни
решался социальный
вопрос.
В мире же подлинных реальностей
вопрос о моногамическом браке и
решается совсем иначе.
Поэтому совершенно иначе
решается и
вопрос об отношении личности и сверхличных ценностей.
Социальный
вопрос не
решается завоеванием власти, как думает большинство направлений нашей эпохи — коммунизм, фашизм, парламентская демократия.
Вопрос этот не может
решаться диалектикой понятий, он
решается духовным и нравственным опытом.
Фейербах был прав, хотя этим совсем не
решался вопрос о Боге.
Тем не менее
вопрос, о котором зашла у нас речь, представлял для меня такой интерес, что я
решился довести нашу беседу до конца, хотя бы даже Плешивцев и обвинил меня в измене.